maxim_butin

Categories:

3641. ИСТОРИЯ…


1. История есть движение во времени. Обыкновенно предметом, движущимся во времени, считают общество. Хотя этому предмету можно задать два противопоставления: (1) природу и (2) отдельного человека. И ничто не мешает (1) мыслить природу во времени, то есть ту часть вселенной (вселенная есть мир минус человек с его обществом), которая примыкает к человеческому обществу и вступает с ним во взаимодействие, — мыслить природу в её истории. Эволюция солнечной системы и её отдельных планет, включая Землю, несомненно, может быть мыслима в качестве истории, естественной истории. (2) Отдельный человек есть предел деления общества на части и потому он есть атом. Этот атом проживает жизнь, длящуюся во времени, и потому мы вправе говорить об индивидуальной истории, атомистической личностной истории.

Сказанное о природе и индивиде, конечно, нисколько не отменяет возможность и потребность рассмотрения общества исторически, то есть создания истории именно общества.

2. А конкретно как возможна история общества?

История общества возникает и существует следующим образом.

2.1. Первоначально необходимо формирование как минимум двух разделённых во времени обществ или одного общества на разных этапах его временного существования. Более позднее общество будет писать историю более раннего общества. Нет и не может быть общества, пишущего историю себя самого одновременно со свершаемыми в этом обществе событиями. Максимум, на что способно общество — проявить самосознание, осмыслить важность документов и предметов материальной культуры данного общества для будущих историков и принять меры к их сохранности.

2.2. Более раннее общество в своей действительности представляет конгломерат действий, страданий, людей, институций.

Более позднее общество с самой общей точки зрения совершенно такое же: оно так же в своей действительности представляет конгломерат действий, страданий, людей, институций.

2.3. Чтобы история общества состоялась, совершенно необходимо, чтобы оно оставило по себе следы. Это предметы материальной культуры, предметы искусства, памятники литературы, нарративные источники (записки и воспоминания современников общества данного времени о пережитом), документы.

С другой стороны, со стороны более позднего общества, должны быть сформированы институции, занятые историей, и люди — историки.

Вот эти исторические источники одного общества, более раннего, должны вступить во взаимодействие с институциями и людьми другого общества, более позднего. Результатом взаимодействия должна выступить история более раннего общества.

Хотя и не обязательно. Ибо это — лишь идеальный случай взаимодействия.

Вполне возможно, что источники негативно подействуют на исследователей. Гибель исследователей египетских пирамид это подтверждает.

Но и люди более позднего общества, вступив во взаимодействие с историческими источниками, могут повредить их.

(1) Варварские раскопки, предпринятые в 1871 — 1890 годах Генрихом Шлиманом на турецком холме Гиссарлык в поисках Трои, позволили Г. Шлиману кое-что найти, но поскольку он, как истинный варвар, более всего интересовался золотом, потеряно для истории в результате этих раскопок гораздо больше, чем приобретено. Хотя его жена и красовалась в греческом обществе в золотых украшениях, раскопанных в Турции. Так что кое-что было приобретено. Но не для истории. Для жены.

(2) Использование армией Наполеона Бонапарта артиллерии (в 1798 году) против лица Большого Сфинкса, расположившегося возле пирамиды Хеопса — другой прискорбный случай разрушения исторических памятников.

(3) Наконец, разрушение талибами двух гигантских статуй Будды в Бамиане (Афганистан) по указу муллы Мохаммеда Омара от 2001.02.26 («Бог един, а эти статуи поставлены для поклонения, что ошибочно. Они должны быть разрушены, чтобы не быть объектом культа ни сейчас, ни в будущем») достроит нашу троицу разрушений.

То есть возможна взаимная порча и гибель исторических источников из прошлого для историков и историков из будущего для этих источников.

2.4. Имеются два ограничения для признания исторических источников в качестве таковых.

(1) Во-первых, в исторический источник должна как-то войти действительность того общества, источником которого этот предмет или документ являются. И войти так, что по источнику можно было бы судить о действительности. Если это только кусок глины, а никакой клинописи на нём нет, то источником он не является.

(2) Во-вторых, в источники не должна переходить вся действительность исследуемого историками общества. Почему? Вроде, это ж здорово, вместо части информации будет вся информация… Если действительность изучаемого общества вся воплощена в источниках, это не источники, а второе издание той же самой действительности.

2.5. (1) Источники всегда и заведомо неполны. (2) Что не менее прискорбно, исторические институции и сами историки ограничены в возможностях воспринять в полноте даже неполные источники. Организации несовершенны, финансируются всегда недостаточно, а историки — люди, не способные мгновенно воспринять весь объём источников. В итоге источники изучаемы историком всю жизнь, всю жизнь он меняет взгляды на изучаемое общество согласно моде и поступлению новой информации, умирает и завещает следующим поколениям историков продолжить его дело. Дело историков оказывается само историчным, растянутым во времени и непонятно, когда будет выпущена действительная история действительно прошлого общества и не будет ли она переписана через пару — тройку лет.

2.6. В этой методологически непростой, а по существу — просто катастрофической ситуации исторически труды всё же предпринимаются и истории прежних обществ создаются.

Какими они оказываются по своему составу? (1) Частично эти труды составляют препарированные в историческую информацию исторические же источники. (2) Частично же они состоят из игры воображения историков.

А как они отличаются от источников по форме? Источники разрознены, они часто ничем не обязаны друг другу, как литературное произведение эпохи никак не знакомо с ведомостью о выдаче съестных припасов по какому-либо воинскому подразделению той же эпохи. Историк соединяет информацию, почерпнутую из различных источников и, дополняя её своим воображением, рисует целостный образ общества. Вот этой целостностью, если историку удаётся её достичь, и отличается история из-под пера историка от совокупности исторических источников.

2.7. Какова цель трудов историка, цель существования институций, занимающихся историческими исследованиями? Они дают образы прежних эпох общества своего и обществ чужих. Тем самым ориентируют своё общество во времени: показывая прошлое, влекут настоящее в будущее. Ориентация человека в пространстве и во времени — важнейшие и основные для человека. Именно поэтому география и история — древнейшие и важнейшие для людей науки. А компас, карта и часы — важнейшие изобретения человека для человека.

3. Мера воображения, применённая историком в создании картины прошлого, всегда определяется потребностями настоящего, того сущего общества, в котором историк живёт, даже если историк объявляет, что он реконструирует прошлое общество согласно потребностям, намерениям и настроениям людей того общества того времени.

Вот почему история всегда в большей или меньшей степени пропитана идеологией и возвышающейся над ней политикой. И вот почему историю одного и того же общества по одним и тем же источникам переписывают десятки раз как в одной стране по мере её движения во времени и смены в ней властных элит и структур, так и в разных странах. Мифы о беспристрастности и чистой научности историков — чистые и беспристрастные мифы.

4. Но вот труды историков созданы, отправлены в издательства, там отредактированы, запущены в печать и из типографий развезены по магазинам и библиотекам. Как читателю относиться к ним?

Поскольку исторический текст есть круговерть методологически-идеологического танца вокруг исторических источников, то как к танцу и следует к этому тексту отнестись. История, как и политика, есть искусство возможного, дозволенного, разрешённого.

Если кто-то из читателей желает познакомиться с реальной действительностью Месопотамии, Египта или Греции по трудам историков, рассмейтесь такой наивности в глаза и предложите испить чаю с пирожными, чтобы загладить горькое разочарование, в которое вы непременно ввергните такую наивность своим сардоническим смехом.

Вспомните схему. (1) Есть сама спутанная в конгломерат действительность прошлого общества. (2) Потом она, перестав существовать, непонятным образом оставляет следы в исторических источниках. (3) Институция современного общества, занятая историческими исследованиями, организует свои подразделения и личный состав на изучение прошлого общества. (4) Прошлое и настоящее взаимодействуют источниками и историками и получается синтез — историческое исследование, частично состоящее из идеологически и политически окрашенного воображения историков. (5) И тут являетесь вы, берёте книгу в руки и намереваетесь пройти путь обратный — от текста к действительности Греции, Египта, Месопотамии!.. Максимум, на что вы, будучи в здравом уме, можете рассчитывать, это составить своё отношение к тексту и через текст — к автору. И это всё. Если автор, судя по первым страницам, интересен, читайте дальше. Если нет — зачем томить ум?

5. Для примера обратимся к такому маститому историку девятнадцатого века, как Эрнст Жозеф Ренан. Это один из самых известных и чуть ли не самый популярный в Европе во второй половине девятнадцатого века историк религии. Вот что он пишет в предисловии к тринадцатому изданию книги «Жизнь Иисуса» в русском переводе с двадцать пятого французского издания этой книги.

«Смею сказать, что я день и ночь размышлял над этими вопросами, которые должны были быть обсуждаемы без всяких предрассудков, кроме предрассудков, составляющих самую сущность разума. Важнейшим из этих вопросов, без сомнения, является вопрос об историческом значении четвёртого Евангелия. Люди, не изменявшие своего мнения о подобных задачах, заставляет думать, что они не поняли всей их трудности. Суждения, высказанные об этом Евангелии, можно разделить на четыре категории, сущность которых, в кратких словах, сводится к следующему:

Мнение первое: «Четвёртое Евангелие было написано апостолом Иоанном, сыном Зеведеевым. Описанные в этом Евангелии факты все верны; речи, вложенные автором в уста Иисуса, были действительно произнесены Иисусом». Это — мнение правоверное. С точки зрения рациональной критики оно совершенно недопустимо.

Мнение второе: «Четвёртое Евангелие, в существе, принадлежит апостолу Иоанну, хотя оно могло быть редактировано и исправлено его учениками. Факты, о которых повествуется в этом Евангелии, взяты непосредственно из близких Иисусу преданий. Речи часто являются свободным сочинением, выражающим только то, как автор разумел дух учения Иисуса». Это — мнение Эвальда, а также, с некоторыми изменениями, — Люкке, Вейссе, Рейсса. Этому же мнению следовал и я в первом издании настоящего сочинения.

Мнение третье: «Четвёртое Евангелие написано не есть произведение апостола Иоанна. Оно приписано ему кем-либо из его учеников, около 100 года от Р. Х. Речи почти целиком выдуманы; но повествовательная часть заключает в себе драгоценные предания, отчасти восходящие ко временам апостола Иоанна». Это мнение Вейцзэккера и Мишеля Николя, разделяемое в настоящее время и мною.

Мнение четвёртое: «Четвёртое Евангелие ни в каком смысле не принадлежит апостолу Иоанну. Ни в повествовательной своей части, ни в отношении приводимых им речей оно не представляет сочинения исторического. Это — создание воображения, отчасти же — аллегорическое сочинение, написанное около 150 г. от Р. Х., в котором автор поставил себе целью не рассказать действительную жизнь Иисуса, а только развить то понятие об Иисусе, какое он себе составил». Таково, с некоторыми вариантами, мнение Баура, Швеглера, Штрауса, Целлера, Фолькмара, Гильгенфельда. Шенкеля, Шольтена, Ревилля.

Я не могу всецело присоединиться к этой радикальной группе. Я всё-таки думаю, что четвёртое Евангелие находится в реальной связи с апостолом Иоанном и что оно было написано в конце I века. Я должен, однако, сознаться, что в некоторых местах моего первой редакции своего труда я слишком склонен был утверждать его подлинность. В настоящее время некоторые доводы, на которых я тогда настаивал, представляются мне уже менее убедительными. Так, я теперь уже не думаю, что св. Юстин придавал четвёртому Евангелию, в ряду «апостольских записок», одинаковое значение с синоптиками. Существование «пресвитера Иоанна», как лица, отдельного Иоанна-апостола, представляется мне теперь весьма спорным. Предположение о том, что это произведение написано Иоанном, сыном Зеведеевым, никогда не разделялось мною вполне, но иногда я питал к нему всё-таки некоторую слабость. В настоящее время я устраняю его совершенно, как невероятное. Наконец, я признаю, что я был неправ, опровергая предположение о возможности приписать апостолу апокрифическое сочинение в исходе апостольского века. Примером именно такого сочинения служит второе послание Петра, подлинность которого никто не может доказать рациональными доводами, хотя оно, конечно, имеет гораздо менее важное значение, нежели четвёртое Евангелие, относительно которого возможно такое же предположение. Впрочем, в данную минуту главный вопрос заключается не в этом: существенное значение имеет вопрос о том, как следует пользоваться четвёртым Евангелием при попытке написать биографию Иисуса. Я продолжаю думать, что это Евангелие представляет существенную ценность, одинаковую с синоптиками, а иногда даже и более значительную. Доказательство этого мнения является настолько важным, что я посвятил ему особое прибавление конце тома. Часть введения, касающаяся критики четвёртого Евангелия, вновь пересмотрена и дополнена».

Ренан, Э. Ж. Жизнь Иисуса. Пер. с 25 изд. А. С. Усовой. Под ред. и с предисл. акад. А. Н. Веселовского. М.: Издательство политической литературы. 1991. Сс. 21 — 23. Перевод предисловия к тринадцатому изданию П. О. Морозова.

6. Мнений относительно четвёртого Евангелия, как видим, бесчисленно много. Э. Ж. Ренан их классифицировал и разделил на четыре группы. Описав каждую группу по существу и в непосредственно понятном её отличии от других групп, он, однако, не привёл никаких аргументов авторов, придерживающихся того или иного мнения и попадающих поэтому в ту или иную группу.

Более того, сам Э. Ж. Ренан, оказывается, эволюционировал в своих взглядах и перекочевал из первой группы мнений в третью и уже критически поскаливает зубы в сторону близкой четвёртой группы. Как извилисто и кокетливо протекала эволюция взглядов самого Э. Ж. Ренана, сам же он и описывает в последнем абзаце приведённой цитаты.

Эти четыре группы мнений, а ещё более — описание эволюции взглядов Э. Ж. Ренана в отношении к тексту четвёртого Евангелия, не изменившего ни одной буквы в своей фальшивой подлинности и подлинной фальшивости, над которыми так сокрушаются и так изощряются учёные историки — всё это с самой чудовищной и самой откровенной очевидностью раскрывает тот полный произвол, власть личного настроения и рефлексов общественного самочувствия над отношением историка к историческому источнику.

7. Вообще резюме исторического метода, применяемого Э. Ж. Ренаном, как впрочем и любым историком, хорошо дано самим этим писателем на исторические темы:

«Древние в большей части своих поступков руководствовались снами, виденными в предшествующую ночь, указаниями, извлечёнными из того, какой предмет случайно бросился им в глаза прежде других, звуками, которые, как им казалось, они слышали. Судьба мира решалась полётом птиц, направлением воздушных течений, головной болью… История, для того чтобы быть искренней и полной, должна обо всём этом говорить, и, когда в сколько-нибудь достоверных документах находятся этого рода указания, их нельзя обходить молчанием. В истории вообще нет вполне верных подробностей, но подробности тем не менее всё-таки имеют некоторое значение. Талант историка именно в том и состоит, что он даёт верную общую картину, пользуясь отдельными чертами, верными лишь наполовину».

Ренан, Э. Ж. Жизнь Иисуса. Пер. с 25 изд. А. С. Усовой. Под ред. и с предисл. акад. А. Н. Веселовского. М.: Издательство политической литературы. 1991. С. 30. Перевод предисловия к тринадцатому изданию П. О. Морозова.

Как видим, исходные данные у историка составляют конгломерат деталей, верных лишь частично. И из этого частично верного конгломерата историку надо получить целостный образ, верную общую картину.

Спросим себя: как это возможно?

(1) Чтобы верно применить талант и не ошибиться, историку надо наверняка знать эти истинные половинки каждой детали.

(2) Совершенно необходимо предположить органическое строение истины исторического предмета, то есть по части истины должна быть восстановима вся и целая истина.

Приступая к историческому исследованию и реконструкции целостного образа прошлого, историк должен заранее обладать критерием исторической истины, чтобы просеивать и отвеивать сор и шелуху сквозь своё историческое сито и на историческом ветре.

Приступая к историческому исследованию и реконструкции целостного образа прошлого, историк заранее должен иметь само целое перед своими глазами, чтобы не ошибиться в построении его образа по частично истинным данным о нём.

Вполне естественно, что историк лишён и того, и другого. Поэтому он сам выбирает, что считать истинным. Поэтому он на свой страх и риск, но также и по своему вкусу, реконструирует образ исторического целого.

В итоге историк к тому, что он счёл истинным добавляет свою фантазию и выдаёт итог как аутентичную картину исторического прошлого. Единственно, чему аутентична эта картина, так это настроению историка в отношении к исследуемому им прошлому. А если от издания к изданию картина прошлого историком поправляется, меняется в тех или иных своих частях, так это не прошлое изменилось — прошлое-то неизменно! — изменилось настроение историка.

8. Но если вы думаете, что пример Э. Ж. Ренана — единичный или что со времён Э. Ж. Ренана наука шибко шагнула вперёд, то перестаньте так ошибочно думать! «Наука» осталась той же. И шагает так же. И произвол историков остался тем же: мера произвола разная, но всегда личностно-историковски обусловлена.

Вот значимая для темы обращения современных историков с древними источниками цитата из послесловия к изданию труда Э. Ж. Ренана в России в 1991 году.

И. С. Свенцицкая пишет о художественном произволе Э. Ж. Ренана в обращении с источниками, показывая, сколь он художественно же ненаучен:

«Приведу только один пример. В новозаветных евангелиях существует три версии последних слов Иисуса, сказанных им перед смертью. В Евангелии от Луки он говорит: «Отче! В руки Твои передаю дух Мой!» (23: 46); в Евангелии от Иоанна: «Свершилось!» (т. е. совершилось предначертанное ему свыше. — 9: 30). Эти версии и приводит Ренан, опуская третью, содержащуюся в Евангелиях от Матфея (27: 46) и от Марка (15: 34). Между тем эта последняя версия кажется наиболее исторически и психологически оправданной: испытывая предсмертные муки, Иисус восклицает: «Боже мой, Боже мой, для чего Ты Меня оставил?» Эти слова представляют собой цитату из ветхозаветного псалма, но характерно, что Иисус произносит их не по-древнееврейски (язык, на котором псалмы были созданы), а на своём родном галилейском наречии арамейского — разговорного языка Палестины I в. Следует обратить внимание и на то, что евангелисты, писавшие по-гречески, приводят последние слова Иисуса именно на этом наречии, а для грекоязычных читателей дают их перевод на греческий язык. Всё это позволяет говорить, что у Марка и Матфея зафиксирована более древняя версия, восходящая к палестинским ученикам Иисуса. Вряд ли Ренан, прекрасный специалист по языкам и истории Палестины, не сознавал этого, но его Иисус (как и Иисус третьего и четвёртого евангелий) не мог роптать…»

Свенцицкая, И. С. Э. Ренан и его «Жизнь Иисуса». — Ренан, Э. Ж. Жизнь Иисуса. Пер. с 25 изд. А. С. Усовой. Под ред. и с предисл. акад. А. Н. Веселовского. М.: Издательство политической литературы. 1991. Сс. 386 — 387.

9. Зато роптать можем мы. Роптать на И. С. Свенцицкую

Обыкновение компаративистской работы текстологов с разными текстами состоит в их сличении и фиксации тождества и различия. Если имеются буквальные повторения (исключим речевую идиоматику и шаблоны, которыми пользуются все авторы), то предположений о происхождении такого тождества обычно бывает два.

(1) Один автор списывает у другого и тогда надо определить, чей текст старше, чтобы выяснить первичного автора этого куска текста. Ибо очевидно, автор более старого текста не может списывать у автора более нового текста. Ежели по другим особенностям текста удаётся выяснить это старшинство, делается предположение, что младший списывал у старшего. Оно правдоподобно, но не обязательно истинно. Ибо младший мог списывать у автора третьего, несохранившегося, текста, который, в свою очередь, заимствовал кусок текста из указанного более старшего текста.

При этом определении возраста текста в ход идут самые разные, часто с текстом связанные чисто внешне, аргументы определения возраста.

Например, (1.1) предположительно более старый текст написан на более старом или более ветхом свитке пергамена или папируса. Но ведь более ветхим свиток может стать из-за более частого к нему обращения или неблагоприятных условий хранения. А действительно более старый свиток вполне может нести на себе не более старый текст, а текст такой же или даже более новый. Ведь важные тексты переписываются не по одному разу. Вполне возможно, что до историков дошли более свежие и более сохранные копии более древнего текста. А старые и повреждённые копии другого текста физически старше, но текст содержат более новый.

(1.2) Другим методом определения возраста текста может выступить анализ содержания с целевым поиском описаний или указаний исторических событий, датировка которых надёжно установлена. Тогда текст создан или синхронно с этими событиями, или позже. Но никак не ранее.

(1.3) Анализ лексики текста, в частности личных имён, топонимов, гидронимов и т. п. позволяет сравнить анализируемый текст с текстами, надёжно датированными, у которых впервые встречается такая характерная лексика. Стало быть, анализируемый текст должен быть отнесён к тому же или более позднему времени.

(2) Оба автора (2.1) списывают у третьего, более раннего и, возможно, не дошедшего до нас своими произведениями. Если этот несомненно более старый текст всё-таки удаётся найти, оба сравниваемых текста оказываются младше него, но неясно старшинство между младшими. Вполне возможно, что они современники, но при этом всё равно (2.2) один списывает у другого, а этот другой уже у третьего, более старшего. А могут и не быть современниками, и тогда (2.3) диахронно первый списывает у второго, а второй у третьего. Третий текст в этом случае самый древний, второй — средний по возрасту, первый текст — самый новый.

10. И вот в таком текстологическом контексте И. С. Свенцицкая берётся высказываться о древности и исторической аутентичности последних слов Иисуса, казнённого распятием на кресте.

Почему «версия последнего слова осуждённого», одинаковая в Евангелии от Матфея и Евангелии от Марка, И. С. Свенцицкой «кажется наиболее исторически и психологически оправданной: испытывая предсмертные муки, Иисус восклицает: «Боже мой, Боже мой, для чего Ты Меня оставил?»»?

Предположений о таком её мнении у меня два, по одному на психологию и историю.

(1) Для И. С. Свенцицкой психологически оправданы именно эти слова, так как распятый мучается и, перенося муки умирания, может уже роптать на Творца, может уже сомневаться на земле и в Отце своём Небесном, который де оставил попечение своё о Сыне.

(2) Для И. С. Свенцицкой исторически более адекватными эти последние слова умирающего на кресте представляются по большей древности Евангелия от Матфея и Евангелия от Марка, чем Евангелие от Луки и Евангелие от Иоанна. Но нет же у И. С. Свенцицкой никаких аргументов за эту большую древность этих двух Евангелий сравнительно с теми двумя Евангелиями. Совпадение последней фразы Иисуса на кресте у Матфея и у Марка ну никак и ничего не говорит об её большей древности и аутентичности, нежели последние фразы Иисуса у Луки и у Иоанна. Марк и Матфей вполне могли списывать у третьего, более древнего для них, но исторически непонятно какого относительно Луки и Иоанна.

Кроме того, близость историческая автора событию ещё ничего не говорит о большей адекватности его писаний самому событию. Матфей и Марк могли одинаково ошибаться и при этом одинаково приукрашивать свои тексты, списывая у третьего автора. Могли старательно и правильно списать у этого третьего, который сам несомненно ошибался в передаче последних слов Иисуса на кресте. И при этом их списывание неверного могло оказаться исторически более старым, чем верные передачи последних слов Иисуса в более новых текстах Луки и Иоанна. И что с этим И. С. Свенцицкой делать?

То, что последняя фраза Иисуса на кресте оказалась цитатой из псалма, скорее, характеризует Иисуса из Назарета как прожжённого демагога и до мозга костей лидера тоталитарной секты. Даже перед самой смертью Он, как московские барышни, «словечка в простоте не скажет, всё с ужимкой». Завершить свою жизнь цитатой из ветхозаветного псалма — что может быть более искусственно, более натянуто и, одновременно, более изломанно, более начётнически, более фарисейски!

А то, что текст псалма передан Иисусом по-арамейски, а не по-древнееврейски говорит о психологической близости проповедника с публикой, ибо к публике надо обращаться на её языке, а не на языке книжников. И то, что в греческих текстах Евангелий фраза эта дана по-арамейски и тут же переведена на греческий, ничего не говорит ни об её адекватности говорящему, ни о большей древности именно этих слов, нежели слова в других Евангелиях. Хорошо, что переведена, значит евангелисты позаботились о своих греческих читателях. Но цитировать тексты на оригинальном языке и давать их переводы не возбраняется никому из авторов. И, повторяю, это их действие ничего не говорит о содержании, форме, адекватности текста говорившему и большей древности самого текста.

11. Более того, мне легко предложить четвёртую, объединительную, «версию», в которой все четыре Евангелия окажутся ценными свидетелями последних минут жизни Иисуса из Назарета. Иисус, пока ещё были силы, роптал на Отца небесного, почему тот его оставил, занимался цитатничеством и начётничеством. А как и силы кончились, то сказал «Отче! В руки Твои передаю дух Мой!» Когда же дух стал отходить от тела, Иисус завершил своё общение с миром словом «Свершилось!»

В этом объединении все вихляния мысли о разных версиях последних слов испаряются. Не нужна ни выборочность Э. Ж Ренана, ни возражения ему И. С. Свенцицкой. Что написано во всех четырёх Евангелиях, — всё, всё Иисус перед смертью и сказал. Всех евангелистов уважил. Всем историкам показал их ничтожность: ничтожность предмета их рассуждений, ничтожность их мыслей по поводу этого предмета, ничтожность аргументов за суждения об этом предмете. Таков вполне современный уровень науки истории. Ничтожный!

12. Приходится констатировать: сочинение историка, может быть, лишь более сухо, чем исторический роман, да снабжено множеством ссылок ( в моём издании «Жизни Иисуса» их 1.426 помимо внутритекстовых), по которым всё равно никто не ходит, не ищет, что там написано, в том месте, на которое ссылается автор.

Относитесь к произведениям историков как к историческим романам с примечаниями. Не мучьте свой ум какой-то там исторической истиной. Если историческая — значит не истина. Если истина — значит вне времени, вне истории. И что у историков? Умственный произвол вдоль и поперёк течения исторических источников.

2019.10.06.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic